В основе обеих частей — телефонный звонок человеку, с которым связан болезненный и интимный узел. Личный разговор становится событием: его слышат другие люди, он происходит в рамках перформанса, получает свидетелей и перестаёт принадлежать только двум участникам.
В первой части я звоню родителям, чтобы сказать, что люблю их. Они не знают, что разговор происходит внутри перформанса. Во второй части я звоню партнёру, который заранее соглашается на разговор о физическом насилии в наших отношениях. Когда он говорит, что хочет остановиться, разговор заканчивается.
Меня интересует эта разница режимов: что значит вынести личное в публичное поле, если один собеседник не знает о художественной рамке, а другой знает и соглашается, но всё равно оказывается внутри сложной, уязвимой ситуации. Где проходит граница между признанием, свидетельством, насилием, заботой, правом говорить и правом остановить разговор?